Проба пера

Чем век мой длиннее – тем мысли короче,
Тем меньше законченных фраз.
И взгляды мои – череда многоточий,
Как след на снегу исчезающий волчий
Из сердца, из мозга, из глаз.

Пунктиры, штрихи, череда дуновений,
Прерывистый утренний бриз.
Как будто бы начал восторженный гений,
Но бросил их думать из старческой лени
Седой рисовальщик Матисс.

Но шаткости нет – я спокоен, как камень,
Не то, чтобы начал стареть,
Но просто все чаще разводишь руками –
Попробуй-ка руководить облаками!
Зато на них можно смотреть.

Они проплывают бессмысленной ватой,
А ты же ни плох, ни хорош,
Заваришь чайку по-нормальному, с мятой,
Присядешь на свой на десяток на пятый
И медленно-медленно пьешь.

март 2007

"Вода благоволила литься..."
Л.Мартынов

И никаких лабораторий,
Ни школ, ни штудий, ни труда –
Из ничего родится море
И остается навсегда.

В нем не умыться, не напиться,
Никчемных волн круговорот,
Оно как помысел родится
И как предчувствие живет.

Что в нём простому человеку?
Но он штурмует поезда,
Чтоб море посетить, как Мекку.
А что оно? Одна вода...

Вот так и Творчество, и Вера:
И вроде есть – и вроде нет.
Мечта, бессмыслица, химера,
А только ей и жив наш свет.

май 2007

Возвращаясь со Второго Канала

Мы летели со скоростью теннисного мяча,
Выпущенного знаменитым теннисистом.
Машина, правильно рокоча,
Оставляла след в пространстве чистом.

Восторженно бил в ладоши деревягинский баул,
Привязанный у нас на крыше.
Шура разговаривал, разговаривал и вдруг уснул,
А я рулил всё вдохновеннее и выше.

Постепенно превращаясь в легкий дым,
В прощально трепещущую салфетку,
И я подумал, что когда-нибудь мы долетим,
Упруго впечатавшись в противоборствующую ракетку.

июль 2007

А рябина-то пока не алая,
Оранжевая, как апельсин.
Не отринута
Ни одна букашка малая,
Каждая — дочь, и каждый — сын.

Значит можно успокоиться,
Отдохнуть и полюбоваться.
Надо верить, что всё само собой устроится,
Устаканится — и не трепыхаться.

А рябина гладкоствольная —
Кучно бьёт, заденет каждого.
Ну а ты стоишь под ней спокойная
И отважная.

Погляжу, и защемит — а вдруг бы мы не встретились.
Ну а ты стоишь — и улыбаешься.
Потому что гнёшься ты да не ломаешься,
Потому что ты надеялась.

Ну конец июля, ну не страшно же,
Есть у нас еще начало августа.
Ведь рябина вся стоит оранжевая.
Я спасибо говорю, а ты скажи — пожалуйста.

июль 2007

Он знал, зачем он пел и о чём,
Но не знал, где и когда.
Ну не умел он стоять к плечу плечом,
Но это было ему нипочём,
Всё ему, как с гуся вода.

Мы ему говорили: "Ну что, споешь?
Написал - так поёт пусть".
И оказывалось, что гусь хорош,
Хороший такой гусь…

Сыновья от одной, от другой жены,
Но он как-то быстро от них устал.
Оказалось, что дети ему не нужны,
А что нужно - и сам не знал.

Он остался один и спину грел
У огня в синтетической маечке.
Он успел подумать: "Вот я и сгорел".
И действительно сгорел напрочь.

Двадцать пять процентов ожога, больница,
Пневмония - и всё, привет.
В страшном сне не могло такое присниться -
Сорок с хвостиком лет!

Мы стояли у гроба, друзья и жёны,
И никто не просил его спеть.
Вот такая дурацкая жизнь обожжённая
И не менее дурацкая смерть.

август 2007

Маршрут N4, Плакиас-Превели

(Всякое дыхание да хвалит Господа)

По пути в Асоматос встречали козлов,
В лировидных рогах зарождался рассвет.
Не хватало ни русских, ни греческих слов,
И казалось, что слов этих попросту нет.

А потом под оливой стояли ослы,
Вспоминали о Бегстве в Египет они.
Были цвета коры, были цвета золы.
Серый ослик, в молитве меня помяни.

А в Левкогии нас поджидали коты,
Как скульптурки анубисов были они.
Но под ними лежащие рыбьи хребты
Возвращали опять в христианские дни.

И с дыханием всяким сплетая хвалы,
Возрастали душой как кусты и цветы.
Нас на Крите учили молиться коты,
Нас молиться учили ослы и козлы.

август 2007

Страна наша просто пигмей-переросток,
У Входа надутый лакей.
Любая ливрея ему не по росту,
А вся его спесь объясняется просто:
Огромного роста, но всё же пигмей.

сентябрь 2007